Испанские мухи, российские губернаторы, бездельники в теннисных федерациях

– Как вы оказались в академии Ферреро и как там было?

– В Гатчине, когда Сашке было шесть лет (2003 год – Спортс’‘) и он уже прилично играл, у меня был друг испанец, мы играли в баскетбол в одной команде. Он в свое время был баскетболистом, а на тот момент – директором завода «Сангрия» в Гатчине. И он снял видео с Сашкой и отправил его [Антонио] Мартинесу, тренеру Хуана Карлоса Ферреро. И они пригласили меня поработать с их детьми с условием, что с Сашей будет работать кто-то другой. Это уже был немаленький бренд.
Но когда мы туда приехали, я спросил, кто будет работать с моим сыном. Стоят мальчики 18-летние – я спрашиваю: «Вы серьезно? Я в теннис столько играю, сколько им лет. Они знают что-то больше меня?» Они сказали: «Ну окей, тренируй его сам». И я работал там с детьми. Не очень интересная работа, потому что основная задача была – чтобы детям было весело и чтобы они приехали обратно в следующем году.

– Коммерческая, то есть, история.

– Да. Но основной минус этой академии – он так и остался, я там был с учеником лет пять назад. Дело в том, что она построена на месте бывшей мусорной свалки. И количество мух, которые там лезут из-под земли, просто зашкаливает. Когда я там работал, там мест для отдыха особо не было, и игроки садились около маленького бассейна, снимали кроссовки и отдыхали. Через 10 минут эти кроссовки наполнялись мухами. От них избавиться невозможно. Они пшикают там по четыре раза в день [средствами] от мух, но не помогает. Я когда это понял, говорю: «Ребята, здесь работать невозможно, ты только мух гоняешь постоянно». На что мне сказали: «А в России холодно».

– В России вы работали в федерациях разного уровня: сначала Ленобласти, потом национальной. Можете объяснить популярно, чем занимаются в этих структурах?

– В теннисной федерации Ленинградской области я был президентом. А появилась она таким образом. Никогда не было никакой федерации тенниса Ленинградской области. Тут приходит ко мне мой папа, царствие небесное, и говорит: «Слушай, а давай откроем федерацию. Я тебе помогу с документами все оформить». Я говорю: «Бать, давай». Вот так я стал президентом Федерации тенниса Ленинградской области. Захотелось.

– И что вы делали?

– Как только появилась эта федерация, тут же этим заинтересовался губернатор Ленинградской области Владимир Кириллов. В то время я играл в теннис в депутатской тусовке, и мне там сказали: «Стас, под тебя копают, Кириллов хочет забрать федерацию». Они учредили свою федерацию, изменив аббревиатуру – в результате я закрылся. Но это так, для прикола. Чем занимаются региональные федерации? Да ничем не занимаются.

– Осваивают бюджеты?

– Да, конечно. Сто процентов. Я был в тренерском совете Федерации тенниса России. Раз в год собирались, о чем-то там говорили. У меня было предложение: давайте на российских турнирах детей учить играть пару. Давайте разрешим коучинг в формате, например, Кубка Дэвиса, когда на корте скамейка с тренером, и он учит детей играть пару. Мне сказали: «Стас, это противоречит международным правилам». Я говорю: «Да какая разница, что в международных правилах. Речь о том, чтобы в нашей стране учить детей играть в теннис». – «Нет, не надо». – «Ну окей, не надо, так не надо».

– Из чего складывается тренер профессионала? Какие у него должны быть черты или скиллы по сравнению с условным тренером в академии?

– Давать результат. Тренер в академии – это, как говорил мой папа, руками водящий работник. Он больше создает видимость того, что что-то делает. В туре же ко мне игрок обращается с конкретным запросом, и я должен знать, как его решить. Если то, что я предлагаю, подходит, то человек остается. Если не подходит, то уйдет.
Когда я приехал в Америку, ко мне обратилась Варвара Лепченко (американская теннисистка родом из Узбекистана, экс-19-я ракетка мира – Спортс’‘). Прислала мне видео, говорит, посмотри, давай попробуем поработать. Мы начали работать: я ей пытаюсь что-то объяснять, как когда я работаю с детьми или с Сашей, а она говорит: «Подожди, не надо мне рассказывать, для чего мы вот это делаем. Ты мне говоришь – я тупо делаю. Через неделю-две посмотрим, принесет это результат или нет. Не надо вот это бла-бла рассказывать: вот это для этого, это для этого». И когда мы отработали так пару недель, она говорит: «Все, я поняла, что ты от меня хотел. У меня мяч так быстро никогда не летел в жизни».

– Оценила работу по результату.

– Да, [в туре] такая работа. Когда ты хорошо знаешь игрока, работа третья. У тебя по ходу сезона задача, чтобы техника не уехала. Как только начинается свал по технике, даже чуть-чуть, задача – не допустить дальнейшего свала, удерживать. Ты должен все время видеть нюансы. Это как Швентек сказала, что после каждого турнира они с тренером меняют хватку. Это потому что она уезжает, и они вынуждены это делать после каждого турнира.

– То есть они не меняют на новую, а возвращают к старой?

– Да. Потому что она съезжает. И съезжает у всех. У всех все съезжает.

– Какой самый сложный тип игрока, с которым вы сталкивались?

– Бублик.

– После него все простые?

– Не бывает простых игроков. У всех свои тараканы в голове.

– Есть самая распространенная проблема в работе с игроком? Боятся что-то менять, ленятся, упрямые?

– Если речь о профессионалах, то они прекрасно понимают, что теннис – способ зарабатывания денег. Это уже давно не просто спорт, а работа – такая же, когда люди копают ямы. Разница только в оплате – выгоднее махать ракеткой. Поэтому профессионалы приходят с запросом. Но лично я не хочу работать в туре – хотя и предлагали, и упрашивали. Во-первых, денег меньше, во-вторых, ездить много. А у меня семья, у меня дочке два года (с 2021-го женат на бывшей теннисистке Яне Паршиной, в 2024-м стали родителями Теи – Спортс’‘). Как говорил тот попугай, нас и здесь неплохо кормят.

– Между тренерами в туре есть конкуренция, как между игроками?

– Я не знаю. Помню, как-то Патрик [Муратоглу] подходит и говорит: «Стас, ты делаешь с Сашкой все правильно, ты молодец». А я про себя думаю: «Да я и так знаю. Ну хорошо, ты мне сказал, а я что, должен подпрыгнуть от радости?»
Каждый тренер держится за свою работу, и никто не хочет подпускать к своему игроку кого-то другого – потому что ему же платит игрок. Мне с Сашей было проще, потому что мне платил Казахстан. Если Казахстан считал нужным оплачивать работу Собкина с нами, то он оплачивал. А когда Собкин предложил Саше платить ему персонально, Саша сказал: «Если Казахстан хочет, пускай платит, а я не буду платить. Зачем?»

Отдал ФТР 6 000 долларов «на туалетную бумагу»

– Вы с Александром – лица казахского теннисного чуда. В этом году будет 10 лет, как он представляет Казахстан. Расскажите, как они вас схантили, не ломало ли вас?

– На каком-то турнире Миша Кукушкин (уроженец Волгограда, выступавший за Казахстан с 2008 года; в 2019-м входил в топ-40 – Спортс’‘) с Настей, тогда его женой, опоздали на шаттл. И Настя спросила Сашу: «Как у тебя поддержка в России?» – «Практически нулевая». Она говорит: «Давай я, если хочешь, поговорю с Казахстаном». Поговорила.

Когда мы подписали контракт, Саша стоял в рейтинге 400-м и вообще России не был нужен. Это было, по-моему, в августе или сентябре, а действовать контракт начал 21 ноября после получения военного билета. На момент объявления он уже был 200-й. И началось: Бублик в начале года был 960-й, а, как только стал 200-й, Казахстан его забрал. Вранье. Казахстан забрал, когда он стоял 400-м, а не когда он стал 200-м. До тех пор 760 позиций за год – это был чисто наш путь, который мы прошли сами.

– Какую поддержку в России вы получали на этом пути?

– Как раз в конце 2016-го на Кубке Кремля, когда Саша играл первый четвертьфинал ATP, я подавал [в ФТР финансовые] отчеты о турнирах за год. И сумма была смешная: за год для игрока, который с 960-го стал 200-м, было 30 тысяч долларов. Ко мне подошли из федерации и сказали: «Мы можем заплатить 6 тысяч». Я говорю: «Знаете, оставьте их себе. Не знаю, на чай, кофе, туалетную бумагу для федерации».
А когда мы уже перешли, на следующий день Саша играл матч, а мы с Булатом Утемуратовым сидели на трибуне. И он мне показывает смс от [президента ФТР] Шамиля Тарпищева: «Булат, верни Бублика». Я говорю: «А Саша что, чемодан? Потерянный багаж? Это как так?» Он не мне пишет. Он пишет президенту федерации, будто Бублик – это вещь. А ты Бублика спросил, он хочет вообще возвращаться?

– Потребительское отношение?

– Это не потребительское даже. Это просто трэш. И Тарпищев весь в этом – в таком отношении к игрокам.

– Что интересного вы увидели в казахской системе тенниса?

– В ней я не работал. Мы всегда были в стороне. Даже если делался предсезонный сбор, вся сборная Казахстана занималась на одних кортах, а мы с Сашей вдвоем на другом – даже когда Саша был еще №2 после Кукушкина. То есть мы никогда не были в системе.

– Это было ваше условие или так просто сложилось?

– Я всегда хотел быть сам по себе. Когда ты сам по себе, ты несешь персональную ответственность за результат и не можешь сказать, что кто-то плохо сделал. Есть результат? Я молодец. Нет? Я же и урод.

Поэтому я всегда предпочитал делать свою работу сам. Да, из Федерации тенниса Казахстана нам присылали фитнес-коучей либо физиотерапевта по контракту несколько раз в год. Но время приезда выбирал я – когда нам нужно было готовиться к турнирам, на две или на три недели. Это все равно были мои решения.

Открыл именной клуб в элитном месте во Флориде, растит дочь-американку

– Как вы оказались в США? Почему США?

– В начале 2022-го приехал сюда с учеником на полтора-два месяца на сборы. Меня в принципе в России ничего особо не держало. Мы здесь прожили, по-моему, три или четыре месяца с женой. Потом поехали в Россию, я там продал все, что у меня было, по-быстрому за месяц. И мы вернулись сюда и живем здесь уже, получается, четыре года.

– Я правильно понимаю, что на то, чтобы открыть клуб, у вас практически все эти четыре года и ушли?

– Три года заняло получение гринкарты (документа, дающего право жить и работать в США без ограничения срока – Спортс’‘). Мы живем в Бока-Ратоне – достаточно известное и недешевое место во Флориде, со своими правилами. Здесь арендовать корты практически невозможно, и я очень долго добивался этого у каунти (территориальный округ внутри штата, аналог района; основной уровень местного управления – Спортс’‘). В итоге они выставили на тендер аренду трех локаций, и на одну, которая достаточно близко ко мне, мне удалось выиграть тендер. И с ноября я на них работаю.
Тут бесконечная бюрократия, и они идут строго по инструкции, не хотят отступать ни от одной буквы правил. Ты можешь делать что угодно, но они упираются – и все, нельзя, потому что нельзя изменить порядок для одной локации. Тут такая лесенка правительственных учреждений: одни что-то делают, передают другим, те согласовывают, потом согласовывают выше, потом еще выше, а потом раз, и на самом верху не согласовывают. И мы приехали обратно.
Ну и никто ничего не хочет делать. Я говорю чиновнику: «Мне нужно разместить рекламу». Они говорят: «Нельзя». Я говорю: «Это запрещено правилами для общественных кортов, а сейчас-то они работают как частные. Давайте попробуем это передать выше и согласовать». А сам понимаю, что они этого делать не будут, потому что это значит, что нужно работать. Эти люди, которые живут на жаре, они такие ленивые, вальяжные и постепенно превращаются в овощей: если я пошевелюсь, то, не дай бог, вспотею. В результате я на этих кортах, за которые плачу и на которых работаю с восьми утра до десяти вечера, не могу ни в каком виде разместить рекламу. Все мои новые местные друзья говорят, что работать с [государственными структурами] – это просто тупик.

– Надежда Петрова, которая тоже жила во Флориде, рассказывала, что не смогла построить академию, столкнувшись с огромной конкуренцией. А как вы с ней справляетесь? И действительно ли она какая-то шальная?

– Здесь очень много клубов, очень много академий. Я не хотел называться академией, а назвался Stan Bublik Tennis Club, потому что понятие «академия» себя уже сильно дискредитировало. Академии здесь не делают ничего. Ну, например, известная Академия Эверт даже сама себя позиционирует как поставщика кадров в колледжи. Рик Мэсси – ну это просто разводняк.

– IMG?

– Когда мы с Сашкой перестали работать, я написал в академию IMG (бывшая академия Ника Боллетьери – Спортс’‘), там тренеров тогда нанимал отец братьев Харрисонов. Он мне ответил: слушай, ставить тебя на группы нет смысла, ты слишком хороший тренер – не для работы с массовкой: поскакать, поулыбаться, повеселиться. Ты должен работать с игроками индивидуально, а у нас все игроки со своими тренерами.
Это как-то я ругался с академией Хуана Карлоса Ферреро, когда они мне стали говорить: «У нас здесь Маша Шарапова тренировалась». Я говорю: «А с кем?» – «Со своим тренером». Так вы ей просто корты дали? То есть если кто-то [именитый] наступил на корт – то все, считается, что он там тренировался [хотя это профанация].
У меня, как правило, групп нет. Я работаю индивидуально, и с каждым игроком мы пытаемся что-то построить – если людям это надо. Если не надо, то я таких, как правило, выгоняю. Я человек требовательный и через какое-то время взрываюсь и говорю: слушай, иди-ка ты в баню. Не хочешь делать – вали отсюда.

– То есть у вас тренируются только работящие и амбициозные?

– Да.

– Вы работаете только с детьми. Есть ли у вас цель вырастить профессионала?

– У меня нет другой цели, но это не от меня зависит. Это зависит от родителей, их финансового положения и, соответственно, возможности перемещаться по турнирам хотя бы по США. Я со своей стороны готов сделать все, чтобы они заиграли. Но от меня зависит процентов 40, не больше. Все остальное – это сами дети и родители.

– Многие, кто уехал из России, лишились комфорта, стабильности в пользу других вещей. А как вам живется в эмиграции?

– Эмиграция, понятно, непростое время. Жизнь в США тоже непростая. Но здесь я востребован, чувствую себя нужным. В России я себя таким не чувствовал. В России много людей, которые к тебе обращаются и готовы тебя слушать, и намного меньше людей, которые готовы за это платить.

– Ну так везде, наверное.

– Везде. Просто большая разница цен. Понятно, что здесь жить дороже. Но и зарабатывают здесь больше. В Питере заработок тренера максимального уровня – 3-4 тысячи рублей в час. У меня может быть до 250 долларов. Это несопоставимо. И возможностей здесь больше, и климат лучше. Для ребенка здесь идеальная погода, океан у нас в 10 минутах ходьбы. Что еще надо?

– То есть у вас тренируются только работящие и амбициозные?

– Да.

– Вы работаете только с детьми. Есть ли у вас цель вырастить профессионала?

– У меня нет другой цели, но это не от меня зависит. Это зависит от родителей, их финансового положения и, соответственно, возможности перемещаться по турнирам хотя бы по США. Я со своей стороны готов сделать все, чтобы они заиграли. Но от меня зависит процентов 40, не больше. Все остальное – это сами дети и родители.

– Многие, кто уехал из России, лишились комфорта, стабильности в пользу других вещей. А как вам живется в эмиграции?

– Эмиграция, понятно, непростое время. Жизнь в США тоже непростая. Но здесь я востребован, чувствую себя нужным. В России я себя таким не чувствовал. В России много людей, которые к тебе обращаются и готовы тебя слушать, и намного меньше людей, которые готовы за это платить.

– Ну так везде, наверное.

– Везде. Просто большая разница цен. Понятно, что здесь жить дороже. Но и зарабатывают здесь больше. В Питере заработок тренера максимального уровня – 3-4 тысячи рублей в час. У меня может быть до 250 долларов. Это несопоставимо. И возможностей здесь больше, и климат лучше. Для ребенка здесь идеальная погода, океан у нас в 10 минутах ходьбы. Что еще надо?

– Когда вы были в России последний раз?

– В 2022-м.

– Что у вас при переезде в Штаты вызывало самую сильную эмоцию?

– Бока-Ратон, где мы живем, – это такой большой пансионат, здесь 80-90% резидентов – люди пенсионного возраста. Тут рестораны заполнены на 90% каждый день, не только в выходные. При этом люди очень отличаются от тех, кто живет даже в трех-четырех улицах отсюда. В Бока-Ратоне приходишь в любой магазин – все улыбчивые, вежливые, здороваются. Стоит отъехать в такой же сетевой магазин чуть подальше, там уже будет как в Советском Союзе: ты что приперся сюда, что тебе надо?

– Оазис.

– Да, это место сильно отличается даже от США в целом. Люди с тобой здороваются, спрашивают, как дела, все очень дружелюбные. А приезжаешь в Нью-Йорк – там никому ничего не надо. Тут очень обеспеченный контингент, который, в принципе, доволен жизнью и поэтому открыт для общения. Хорошее место, мне нравится.

Лера Ли
Автор
03 04 2026, 01:55
sports.ru/tennis/blogs/