Станислав Бублик, отец и первый тренер Александра Бублика, рассказал о своем пути в теннисе, работе с сыном, который помог выйти в топ-50 ATP, и о сложных отношениях с ним после расставания в 2019 году. Он поделился, как стал тренером в 90-е, совмещая теннис с бизнесом — кафе, рынком, эвакуатором и производством мебели. Станислав признал, что сам был более мотивирован, чем сын, и тот практически не имел выбора в профессии. Он отказался от высокой зарплаты в России, чтобы сопровождать Александра, получив за годы работы от него лишь 20 тысяч долларов при контракте на 20% призовых. Сейчас они почти не общаются — по его словам, это выбор сына, связанный с невыполненными финансовыми обязательствами. Бублик критикует теннисные федерации за бездействие и потребительское отношение к игрокам, а также делится опытом переезда в США, где открыл собственный теннисный клуб и живет с семьей, чувствуя себя востребованным.
«Понимаю, что сын со мной общаться не будет». Большой разговор с отцом Бублика
Станислав Бублик – отец и первый тренер Александра Бублика, с которым он дорос до топ-50 ATP и от которого потом по неизвестным причинам дистанцировался.
Мы нашли Станислава во Флориде и поговорили с ним о Ленобласти 90-х и самодельной мебели, о том, как угомонить навязчивых теннисных родителей – и конечно, о сыне, с которым они, может, и не общаются, но иногда прямо очень похожи – независимостью, прямотой и даже выражениями.
Разбирался в теннисе по советским журналам, первых учеников получил от тренера-ингерманландца. Параллельно держал кафе, места на рынке, эвакуатор
– Как теннис пришел в вашу жизнь?
– Мой старший брат играл в теннис. В Гатчине у него был тренер Валерий Андреевич Каинин. И мне тоже очень захотелось играть в теннис лет с 14. Я кандидат в мастера спорта по плаванию, занимался конькобежным спортом. А потом вдруг меня, скажем так, вштырило, и я решил поиграть в теннис.
– А как вы стали тренировать?
– Мой тренер по национальности ингерманландец. Это такая сложная национальность – финны, которые проживали по соседству с Карелией. В результате он получил вид на жительство в Финляндии и уехал туда жить. И попросил меня взять детей, с которыми работал. До этого я работал – скажем так, подкидывал мячик взрослым. После его отъезда родители детей меня очень уговаривали, чтобы я взял их детей тренировать. И таким образом я стал тренером.
– А почему вы отказывались, что они вас уговаривали?
– Это были все-таки сложные 90-е, когда у меня был псевдобизнес: рынок, кафе и так далее. И мне не очень хотелось на все это подписываться. Поэтому я долго сопротивлялся, но все-таки их взял. И начал работать. Это был, наверное, 1991-92 год.
– И с тех пор не переставали тренировать.
– Да. Те дети, с которыми я занимался, играли на местных турнирах в Петербурге и показывали неплохие результаты. Меня часто спрашивали другие родители, сколько они тренируются. Я говорил, что они тренируются два-три раза в неделю в группе. Они отвечали, что это невозможно – так играть, занимаясь группой. Ну, это вопрос подхода.
Когда мне было лет 15-16, выходил такой журнал – «Ежегодник тенниса». Это был черно-белый журнал, появлялся раз в год. И мой тренер как-то дал мне почитать эти журналы за несколько лет. И там был раздел, он назывался вроде «Наработки иностранных специалистов».
– Мелодии и ритмы зарубежной эстрады.
– В этой рубрике печатались упражнения, которые американские специалисты давали детям. И я на полях делал пометки: что мне нравится или не нравится, что бы я поменял и так далее. И когда я отдавал эти журналы обратно, он это все почитал и сказал, что я должен быть тренером. Он сказал: как ты видишь, очень сильно отличается от того, что в то время делалось в СССР.
– А что делалось, например, и чем отличалось ваше представление?
– В этом же журнале печатались так называемые фотограммы – раскадровка ударов больших спортсменов. И мне очень понравилась раскадровка Матса Виландера. Он одним из первых делал движение, которое мне понравилось и которым сейчас играют ну очень многие. Другие игроки там тоже были, я всех не помню уже. И, собственно говоря, то, что я делаю [с учениками], – это такой коллаж. Я не брал одного игрока, а от одного брал одно, от другого – другое. И сделал такой пазл у себя в голове, который, как мне казалось, принесет успех.
– А как было принято?
– По-советски. Люди из так называемой научной группы Федерации тенниса России – часть из них базировалась в Петербурге – мне говорили, что я делаю не так, учу не так, что надо вот так. А потом прошли годы, и эти же люди обратились ко мне с просьбой нарисовать для них схему обучения: последовательность и все остальное. Я нарисовал, и они потом использовали.
– Часто можно услышать, что хороших тренеров очень мало. При этом миллионы людей играют в теннис. Это справедливо про тренеров? Что, каждый, кто немножко умеет играть, уже идет тренировать?
– Безусловно, да. Любой родитель, который провел на корте четыре, пять, шесть лет, себя считает учителем. На сто процентов. Считает вправе давать советы, что делать и как.
Я не могу сказать, что, когда мы с Сашей шли по этому пути, я четко знал, что делаю. Это все-таки была такая работа на ощупь. Он у меня в свое время спросил: «До скольки лет ты меня будешь тренировать?» Я сказал: «Давай попробуем до 14». В 14 лет я был капитаном сборной России на чемпионате мира до 14-летних во французском Тарбе (речь про Les Petits As – Спортс’‘). В тот год там играли Зверев, Бублик, Рублев и Тиафу – те, кто сейчас в топе. Я посмотрел, что делают люди, и понял, что я все это знаю и так, поэтому сказал Саше: «Давай попробуем [работать вместе и] дальше». В 16 опять ничего нового я не увидел для себя. И мы так и пошли, шаг за шагом, и дошли до [топ-] 50.
– Есть ощущение, что работа тренера довольно тяжелая и неблагодарная. Что самое сложное или, может быть, самое досадное?
– Свои дети – это всегда очень тяжело, потому что здесь входят в конфликт роли «любящий папа» и «жесткий тренер». В моем понимании, самая отрицательная черта тренера – это жалость. Потому что, как только ты начинаешь человека жалеть, он начинает этим пользоваться. Особенно дети. Это если мы говорим о своих детях.
Если мы говорим о чужих детях, то там проблема глубже, и эта проблема – родители. Она есть абсолютно всегда. Другая проблема – у тебя нет методов воздействия на этого ребенка. Их просто не существует. Ты не можешь надавить, у тебя нет рычагов. Поэтому работать со своими детьми, с одной стороны, тяжело, а с другой – легче, потому что ты его знаешь лучше. И у тебя есть рычаги, ниточки, за которые ты можешь дергать, чтобы добиться результата.
– В одном случае у тебя нет рычагов и сложнее прогрессировать, а в другом есть, но их использование чревато.
– Да. Если взглянуть на статистику, то заиграли почти все дети, у которых родители либо теннисисты, либо спортсмены. Почему это важно? Потому что когда родитель спортсмен, он понимает структуру спорта. Он понимает, что надо работать, должна быть дисциплина и так далее. А когда родители вне спорта и никогда там не были, они не знают, как это работает. А когда им объясняешь, это воспринимается, как правило, в штыки.
– Но не все же родители лезут, наверное, со своими советами?
– Все. Нет исключений.
Адекватные родители бывают только в том случае, если они практически не платят. Когда называешь цену, а родители могут платить только часть, тогда у тебя есть рычаги. Рычаг воздействия – это цена. И ты говоришь: «Окей, но вы сидите молча. Если попытаетесь влезть, я меняю цифру». Достаточно рабочая схема – по крайней мере, до какого-то времени.
– Александр рассказывал, что он, сколько себя помнит, всегда хотел стать теннисистом и был уверен, что станет. А вы как это помните?
– Я помню его многократно повторявшиеся слова: «Батя, ты хочешь, чтобы я играл в теннис больше, чем я сам».
– Но это не значит, что он не хотел. Это может значить, что вы хотели очень сильно.
– Я хотел больше, чем он. Поэтому у него, по сути, не было выбора. С его 10-11 лет, когда я стал работать старшим тренером в академии, он жил со мной. Через четыре-пять лет я перешел на другую работу, и он опять жил со мной, и там не было воздействия мамы на процесс. Так что, если с 11 до 20 лет он практически фултайм был со мной, то, конечно, у него в голове была выстроена схема: теннис – это приоритет, им надо заниматься и заниматься профессионально.
– А его нужно было заставлять работать?
– Всегда.
– А как понять, когда заставить, а когда лучше отпустить?
– Когда Саша рос, в России всегда было очень много детей, которые играли лучше него. И намного лучше. А сейчас мы их не знаем, потому что их отпустили.
Плюс я такой человек, которого легко зацепить. Пример. Сидели мы как-то с друзьями-одноклассниками у меня в кафе пили пиво. И бегал Сашка шестилетний с ракеткой по кафе. Они меня спросили: «А что ты хочешь от него в теннисе?» А они пловцы – у меня был спортивный класс в школе. Я говорю: «Ну как минимум сборная России». Они очень сильно посмеялись и сказали: «Мальчик из города Гатчина в сборной России по теннису – ты серьезно?»
Меня тогда это зацепило, и в 11 лет он уже был игроком сборной России. Меня всегда задевали слова, что я чего-то не могу. И я всячески корячился, чтобы доказать, что могу.
– Александр еще говорил, что провел детство в достатке и ни в чем не нуждался, потому что вы занимались бизнесом. Что вы делали?
– Это 90-е годы, так что были и поездки в Китай и Польшу, места на рынке. Потом кафе. Но 98 год обрушил все, ничего не осталось. Саше был один год, так что он этого не помнит. Я остался ни с чем, все обвалилось, остались огромные долги под огромные проценты. Я три-четыре года из этого выбирался. Продолжал работать тренером – хоть какая-то копеечка.
– Как вы встали на ноги?
– В какой-то момент мне нужен был комод домой. Купить его денег не было, да и продавали что-то непонятно из чего сделанное. Я решил поэкспериментировать и сделать комод из натурального дерева: пошел в магазин, купил рейки, что-то склеил – и получился очень красивый комод. Когда я посчитал, сколько это стоит, и сравнил это с ценой в магазине, получилось х3. Я подумал: почему бы не начать делать мебель? Купил оборудование и начал делать.
Потом – у меня папа был владельцем BMW-сервиса в Питере. И у них стоял эвакуатор сломанный. Его двигатель не могли отремонтировать. А я по военной профессии водитель, а соответственно, и автослесарь, и все вместе. Отец отдал мне эту машину, я отремонтировал двигатель и запустил службу эвакуации автотранспорта – одну из первых в Санкт-Петербурге. Работал сам. То есть я делал мебель, мне звонили, что надо ехать на эвакуаторе, я выезжал, делал на эвакуаторе работу, приезжал, два-три часа спал, потом выходил на работу в кафе, которое тогда еще работало, потом шел на тренировку, потом – мебель, потом эвакуатор – и так на протяжении нескольких лет.
– Были ли профессиональные или, может, жизненные решения, которые вам пришлось принять чисто ради денег?
– Деньги нужны всегда – это нормально для человека. Вопрос – что ты готов сделать. Бывало, мне говорили: «Тебя слишком часто покупают». А я говорю: «А что в этом плохого? Если приходит человек и говорит: «Я тебе буду платить тысячу евро в день, и ты поедешь со мной на 60-70 дней тренировать моего ребенка», – я говорю: «Хорошо».
Я всегда привожу слова Жванецкого: «Мне все говорят: не ищите легкой жизни, – но никто не объясняет, почему я должен искать тяжелую». Любой человек, который работает, пытается продать себя подороже. Я не видел никого, кто переходил бы на менее оплачиваемую работу... Кроме себя. Я работал в Питере с детьми людей – не буду называть фамилии, – которые платили мне достаточно много. Но когда стало нужно ездить с Сашей, я перешел на меньшую зарплату от Казахстана, чтобы быть с ним. Мои потери в деньгах составили где-то 10 тысяч долларов в месяц. Я мог бы с ним не ездить, а остаться на этой работе, работать на ней еще много-много лет. Но я тогда расставил приоритеты и решил не зарабатывать деньги, а помочь сыну добраться туда, куда он добрался.
– Все знают, что теннис – очень дорогой вид. Но когда тренируешь своего ребенка, это же дешевле?
– Есть такое. Но это не отменяет того, чем ты жертвуешь. Потому что в это время ты мог бы работать с другими.
– Упущенная выгода?
– Именно. Да, ты экономишь, но ты и не зарабатываешь. Почему-то никто эти деньги не считает. Если мы с сыном тренировались четыре часа в день, это минус четыре часа от моего дохода. Считается, что если это мой сын, то не имеет значения, что я не получаю деньги. Но я и не жалею об этом, потому что считаю, что задача каждого родителя – сделать так, чтобы его дети жили лучше, чем он.
Работать с сыном было сложно, но к разрыву отношений привело не это. Вместо 20% призовых получил $20к
– Александра всегда тренировали только вы?
– По сути, только я. С тех пор, как мы начали работать, он в 12 лет уезжал на три месяца в США к Виталию Горину (тренер, с которым переехал в США и стал профессионалом Дмитрий Турсунов – Спортс’‘) в рамках проекта «Матч ТВ» (вероятно, речь про канал «НТВ Плюс Теннис» – Спортс’‘). Это был такой фан. Я его отпустил с чистой совестью, потому что у нас уже было много конфликтов, я устал от него, и мне нужна такая разгрузка. Он приехал оттуда [с настроением] «я такой великий». И когда он поехал играть первый же турнир в Европе, он мне позвонил и сказал со слезами: «Батя, я выиграл, но я играл так плохо, это труба».
Второй раз он, по-моему, три-четыре месяца тренировался в Германии лет в 19-20. Его оттуда выгнали со словами, что выше, чем 400, он в рейтинге никогда стоять не будет. Одна из причин – нет дисциплины. Он вернулся ко мне на рейтинге 960. Это было начало года. К концу года он стоял 200. Опять эти слова в Галле меня зацепили и подстегнули. Но в Галле ему дали очень хороший фитнес. И я думаю, что без этого фитнеса у меня бы не получилось построить тот теннис, который мы построили. Поэтому я им благодарен, что они подстегнули меня, а Саша – человек тоже тщеславный, соответственно, и его. И получилось, что в результате и он, и я начали корячиться и чего-то добиваться.
– Такой импульс получился.
– Я бы сказал, пинок под зад.
– Многие тандемы, где родитель тренирует ребенка, если они затягиваются, критикуют и обвиняют в стагнации, а иногда вообще говорят, что игрок деградирует. Это справедливо?
– Я приведу другие примеры. Даниил Медведев долго работал с Жилем Сервара. Он ему не папа, верно? А произошла та же стагнация. Дело в общей усталости от человека. Свежий взгляд, безусловно, нужен. Но иногда свежий взгляд мешает.
Приведу пример. Сашке было лет 16-17, и мы оказались в академии Риккардо Пьятти в городе Бордигера на Итальянской Ривьере; я в это время работал в Монако. На первой же тренировке Пьятти говорит: «Саша, ты слева делаешь движение немножко не так». Я ничего не сказал. У Саши действительно специфичное движение бэкхенда, но по конкретной причине. Когда он был маленький, как только он пытался делать классическое движение, у него начинала болеть левая кисть. И я это движение просто исключил – и это спасло его кисть. И через две, а то и через неделю у Пьятти у Саши заболела левая кисть.
Это был свежий взгляд. Да, свежий взгляд – хорошо, но и не надо лезть в то, что работает. Меня не спросили, почему он так делал, я и не сказал. И получилась микротравма. И он вернулся к своему движению.
Еще хороший пример. Когда Саша стоял уже 70-й, мы первый раз пригласили в команду Бориса Собкина – по настоянию [президента Федерации тенниса Казахстана] Булата Жамитовича Утемуратова. Идея называлась «Функция второго рта»: мы договорились с Борисом Львовичем, что я говорю ему, а он говорит Саше.
На каком-то этапе это работало. Дальше Саша играет «Ролан Гаррос». А перед этим мы где-то два года с Сашиными менеджерами Коррадо и Стефаном пытались справиться с его долгими разговорами на корте; одно дело, когда ты что-то сказал и начал играть, а другое – когда ты все 30 секунд между розыгрышами говоришь. Мы долго с этим боролись. Справились как раз к «Ролан Гаррос». Там Саша играл против [Руди] Меллекера и выплескивал эмоции – во всем известной форме. Но при этом он это делал очень коротко – то есть мы справились с проблемой, с которой боролись два года.
А после матча Саша подходит ко мне и говорит: «Батя, знаешь, что мне сказал Собкин? Что я делаю совершенно правильно, что много говорю. Теперь я буду делать так». Ну, тут меня клинит, я звоню Львовичу и говорю ему все, что об этом думаю. Он говорит: «Подожди-подожди, ты меня неправильно понял. Я имел в виду другое». Я говорю: «Львович, я не знаю, что ты имел в виду, важно – что Саша понял». Если ты не знаешь, как сказать, спроси меня. Я тебе скажу, как сказать. И ты ему скажешь, чтобы это не было перекосом. Поэтому эти функции третьего рта-четвертого глаза не всегда работают.
– Вы говорите, что втроем отучали Александра много говорить. А что вы делали?
– Вечная борьба. Просто разговаривали с ним вечно и объясняли: это тебе мешает, тебя это отвлекает, попробуй иначе. В теннисе же любая мелочь имеет значение.
Еще в свое время он очень спешил между розыгрышами – подавал через пять секунд [после запуска 25-секундного обратного отсчета]. И мы с ним договорились, что он будет брать паузу и подавать на пятой-шестой секунде до окончания. Помню, как он брал мяч, подходил к задней линии, уже готовился подбрасывать мяч, а потом вспоминал и уходил в сторону на паузу. Это такая вечная борьба, все время с чем-то борешься.
– То, что Александр добился главных на данный момент успехов, когда вы уже перестали работать, у вас вызывает специфические чувства?
– Нет, никаких, только радость.
Когда ему был 21 год, он меня спросил: «Батя, в каком возрасте я буду показывать лучшие результаты?» Я говорю: «27-28». – «Долго ждать». Он считал, что он в 24 заиграет. Я тогда сказал, что в 24 без шансов. Он ментально не был готов, ему нужно было стать старше и немножко по-другому относиться к делу. Я понимал, что раньше, чем в 27 лет, этого не произойдет.
Почему Саша, условно говоря, обходится без тренера (Бублик после расставания с отцом работает с Артемом Супруновым – Спортс’‘)? Потому что он талантливый и плюс хорошо обученный. Хорошо обученный значит, что у человека, по сути, нет слабых мест. Он умеет делать все, а очень легко работать с человеком, который все умеет.
В свое время Саша говорил: «Батя, вот ты за кого ни возьмешься, они все заиграют». Он даже в туре не разрешал мне брать других игроков, когда они просили с ними поработать. Саша говорил: «Слушай, ты его возьмешь, он заиграет, будет меня обыгрывать, зачем мне это надо?»
– Обычно игрок платит тренеру зарплату. А когда тренер – это папа, как это устроено?
– Щепетильная тема.
– Расскажите, сколько вам комфортно.
– Саша считает, что надо платить всем – кроме меня. Скажу честно, за всю его теннисную карьеру я от него получил 20 тысяч долларов на момент расставания в 2019 году. Это все, что я заработал от сына – и это я не говорю, сколько потратил на его карьеру.
– Агент Марии Шараповой рассказывал, как Юрий Шарапов начал отстраняться от работы с ней, когда заметил, что это уже бьет по их отношениям. Насколько это вообще устойчиво – разделять профессиональные роли и семейные? Стоит ли работать со своим ребенком, чтобы, может быть, чего-то добиться, рискуя отношениями?
– Риски есть всегда, но это спорт. В 2019 году после нашего последнего с Сашей турнира, парижского «Мастерса», он пригласил меня в ресторан. Он тогда первый раз вошел в топ-50 и в тот вечер впервые в жизни сказал спасибо. Сказал: «Батя, если бы ты не был таким фанатом тенниса, я бы никогда не заиграл. Неважно, что ты делал: наказывал, ругал, оскорблял, – если бы ты этого не делал, то я, может быть, и не заиграл бы». Возможно, и заиграл бы. Но никто не знает.
– То есть иногда приходится принимать решения, которые могут ударить по отношениям?
– Опять же – пример из жизни. Со мной в детстве в теннис играл паренек, приблизительно ровесник. Потом, когда уже Сашке было шесть лет, этот паренек – лет 35 к тому времени – позвал меня поиграть. Я его спокойненько обыграл, а это было в присутствии его мамы; наши родители дружили. И он сел на скамейку и говорит: «Мам, а почему в детстве ты меня не заставила играть в теннис, чтобы я сейчас играл, как он?» Она отвечает: «Ну, слушай, ты же любил в походы с нами ходить», – еще что-то. Он говорит: «Я тебя не об этом спросил. Почему ты меня не заставила играть в теннис?»
И я из этого разговора вынес, что не хочу, чтобы мой сын сказал мне: а почему ты бросил, остановился на полпути, не дожал меня? Услышать такое от взрослого человека для меня было бы ну очень неправильно – что я чего-то не сделал для своего ребенка.
– Опять же – насколько вам комфортно об этом говорить. Александр рассказывал, что вы с ним не общаетесь. Как вам кажется, это теннис виноват?
– Во-первых, это не я с ним не общаюсь, а он со мной. Это совершенно разные вещи. Дело не в теннисе. Вообще, это лучше у него спросить. Он от этой темы уходит со словами, что это некая семейная история. Я бы тоже не хотел ее касаться, но не общаться со мной – это его выбор, а не мой. Я пытался с ним общаться, выходить с ним на связь. В прошлом году он во время турнира в Майами уделил мне 20 минут около помойки.
Вообще, тут история немножко глубже. Если ты обиделся на человека и не общаешься с ним, значит, ты ему ничего не должен. Такая позиция. На самом деле – у нас был контракт с тех пор, как ему было 18, по-моему, лет. По нему 20% призовых он отдает мне. В какой-то момент Сашина мама сказала, что это неправильно. Он подошел ко мне и говорит: «Бать, смотри, давай мы его сейчас разорвем. Но я тебе как мужик обещаю, 20% с призовых – твои». На данный момент [я получил] 20 тысяч долларов (начиная с сезона-2016 до конца работы с отцом Бублик заработал призовыми около 1 130 000 долларов – Спортс’‘).
Не общаясь со мной, он имеет возможность ничего мне не отдавать, избегает этого. Мне ничего и не надо, я ничего не прошу. Я и все, кто нас знают, прекрасно понимают, что он со мной общаться не будет. Потому что как только мы начнем общаться, он сам поймет, сколько я сделал.
Но это позиция Саши. Когда-то, например, у нас был конфликт в Казахстане с федерацией. За то, что Саша ругался матом, ему урезали финансирование и таким образом лишили фитнес-тренера. Я вступился: начал перечитывать контракт, я с ними ругался в течение месяца или двух. Я поссорился со всеми. Но я отстоял контракт. И через два года мне Саша говорит: «А я тебя об этом не просил». Потому что, раз не просил, значит, ничего не должен.
Лера Ли
Автор
03 04 2026, 01:55
www.sports.ru/tennis/blogs/
Ответить с цитированием